Эталон

18.04.2015

«Вступив в самостоятельную творческую жизнь, Васильев совершал головокружительные и, казалось бы, опасные эксперименты. Роли, за которые он брался, стирали в порошок представление о так называемом амплуа».
Касьян Голейзовский

«Яркий и мощный мастер, в Большом театре „правит бал“ Владимир Васильев. Лучше, чем он, танцевать невозможно, так же, как он, — очень трудно, а хуже — бессмысленно».
Петр Гусев

«Говоря слово „Бог“ применительно к Васильеву, я имею в виду... чудо в искусстве, совершенство... По разноликости он не идет ни в какое сравнение ни с кем... Такого диапазона возможностей у предшественников не было... Он ведь и тенор, и баритон, и, если хотите, бас».
Федор Лопухов

«В мае этого года (1962 — ред.) Владимир Васильев впервые выступил в балете „Дон Кихот“, и я не ошибусь, если скажу, что он открыл новую эру в истории мужского классического танца... Он создал новый эталон, ставший классическим и у нас в стране, и во всем мире. Об исполнении Васильевым партии Базиля писали много. Я хочу привести только одно высказывание: „Могучий, ликующий прыжок, отточенное мастерство виртуоза, динамика и экспрессия движения“. Это слова Вахтанга Чабукиани. Васильева породил совсем новые критерии не только в отношении „Дон Кихота“, но и мужского танца вообще».
Юрий Григорович

«Я никогда не видел такого танцовщика, как Васильев. Он соединяет в себе всё: виртуозность, технику, драматический талант, находчивость и силу».
Морис Бежар


Спартак. Фото Ларисы Педенчук.
Приведенные высказывания принадлежат хореографам, определявшим облик мирового балета второй половины прошлого века: всем им довелось поработать с Владимиром Васильевым, ставшим большим явлением в их собственной творческой жизни. Все эти слова давно занесены на скрижали и хорошо знакомы всем, кто интересуется балетом в целом и творчеством Владимира Васильева в частности.

А наши главные поздравления — от лица молодой солистки балетной труппы Большого и будущего балетоведа Дарьи Хохловой, которой повезло стать партнершей великого Васильева.

Если бы на выпускном вечере мне сказали, что года не пройдет — и я стану партнершей самого Владимира Васильева, не поверила бы ни за что. Ведь я буквально «выросла» на записях их с Екатериной Сергеевной спектаклей. А как выглядела коробка от кассеты с записью «Щелкунчика», впервые просмотренной лет в пять-шесть, отчетливо помню до сих пор.

В училище нас воспитывали на примере артистов того ярчайшего поколения Большого театра, к которому они принадлежали. Но для меня они всегда стояли особняком. Я смотрела, как они танцуют, как выстраивают свои роли вовсе не потому, что мне так «велели». И сейчас остаюсь их очень благодарным зрителем и по-прежнему стараюсь у них учиться.

Например, я очень часто пересматриваю запись номера, подаренного Владимиру Викторовичу Касьяном Голейзовским, — «Нарцисс» на музыку Черепнина. Эти фантастические прыжки, какая-то первобытная послеполуденная пляска фавна, не захотевшего примириться с тем, что его отражение никогда не ответит ему той же страстью. В голове не укладывается, как может так «танцеваться»! У Владимира Викторовича есть шутливая присказка: «Будь я высоким и красивым, наверно, был бы гением». Частица «бы» тут абсолютно ни к чему, и лишний раз это хочется сказать ему, поздравляя с приближающимся днем рождения.

Прекрасно помню, как мы с ним познакомились. Мне было семнадцать лет, я только что закончила академию и пришла в театр. Самое начало сезона, класс в разгаре, все работают в поте лица — и вдруг заходит Владимир Викторович. Немного оглядевшись, останавливается прямо напротив бокового станка, у которого я занимаюсь, и внимательно смотрит, как я выполняю экзерсис. Как потом выяснилось, он зашел передать кому-то диск и просто дожидался конца адажио, чтобы не прерывать заданную комбинацию.

А для меня эта встреча имела очень большие последствия. Вдруг раздается звонок — Владимир Викторович предлагает выучить партию Маделины в его балете «Заклятие рода Эшеров» и знаменитую «Мазурку», поставленную Голейзовским для Екатерины Максимовой, когда она была чуть постарше меня тогдашней.

Не могу поверить — сам Васильев меня выбрал, я поеду танцевать его спектакль на фестивале в Красноярске! Он разговаривал так, как будто знал меня давным-давно и мысли не допускал, что я могу удивиться и даже испугаться. Наверное, именно потому я и согласилась без колебаний. Своей смелости я больше удивляюсь теперь, чем тогда. Танцевать предстояло через неделю, я могла не справиться, но это даже не пришло в голову. Спокойствие и доброжелательность в его голосе моментально внушили уверенность в своих силах.

Маделину я станцевала — и не только в Красноярске, но потом еще и в Абакане, Перми, Воронеже и даже на музыкальном Фестивале солнца в долине Напы. Я настолько сразу же загорелась, когда посмотрела запись балета, что никаких особых трудностей в подготовке этой партии у меня не возникло. Владимир Викторович остался доволен. Его похвала сама по себе дорогого стоит. Но меня ожидало большее — дальнейшая работа и совместный выход на сцену!

Это было уже в конце моего первого театрального сезона: грандиозный гала-концерт в честь юбилея Владимира Викторовича в Нью-Йорке на сцене Сити центра. Участвует множество замечательных артистов, а мы с ним танцуем «Балладу», которую он незадолго перед тем поставил на музыку Шопена.

Владимир Викторович говорил, идея номера родилась на концерте лауреатов премии «Триумф». Выступали «триумфаторы» разных лет — и так получилось, что в тот вечер на сцену выходила и я, только что получившая молодежный грант этой премии, и уже очень знаменитая Екатерина Мечетина, которая получила такой же грант за несколько лет до меня. Она играла Первую балладу Шопена. Я танцевала ту самую «Мазурку» Скрябина — Голейзовского.

Музыка Шопена оказалась созвучна тем эмоциям, что испытывал тогда Владимир Викторович. Настолько, что ему захотелось сделать пианиста третьим действующим лицом. Моя роль заключалась в том, чтобы олицетворять молодость, начало жизни, ничем не омраченное — ни утратами, ни ошибками. А себя он видел собой — собой в настоящем времени, человеком, подошедшим к определенному рубежу в своей жизни, погруженным в свои воспоминания, и светлые, и печальные.

Американская пресса сочла этот номер «реквиемом Екатерине Максимовой». За год до того Екатерина Сергеевна умерла, разделив его жизнь на «до» и «после», стала самой опустошающей утратой...

К сожалению, ни познакомиться с Екатериной Сергеевной, ни поработать под ее руководством мне не пришлось. Но она всегда для меня была — и остается — непревзойденным воплощением лучезарности в танце, как хрупкий хрусталь, на гранях которого играют солнечные лучи. Готовя «Мазурку», я даже боялась часто пересматривать запись. От начала до конца перед репетицией смотрела только по одному разу, чтобы впитать общее настроение. Потому что ее танец невозможно разложить на составляющие, он как собранный объемный паззл, который, тем не менее, даже в собранном виде представляет собой непостижимую загадку.

Над Тарантеллой из балета «Анюта», еще одним коронным номером Екатерины Максимовой, мы работали вместе с Владимиром Викторовичем. Вот уж действительно, нет большей удачи для исполнителя, чем учить хореографию из «первых рук», тем более таких!

Шесть лет проработав в театре, могу сказать, что репетиции с Владимиром Викторовичем для меня не похожи ни на какие другие. Не имеет значения (на самом деле!) ни какое у тебя настроение, ни как ты себя чувствуешь. Любое — физическое или душевное — недомогание проходит в одну секунду. Нам случалось работать в дни, когда я была очень загружена в театре, и очень поздними вечерами, и поздними вечерами по окончании моих спектаклей. И всегда все разворачивалось по одному и тому же сценарию: бешеная энергия Владимира Викторовича, его настрой, энтузиазм, шутки, смех — не успев опомниться, ты оказываешься под таким мощным воздействием его личности, что исчезает всякая усталость, просто становится неуместной.

Все знают, что бывают на свете люди, представляющие собой ужасных, стопроцентных энергетических и эмоциональных вампиров. Вот Владимир Викторович — это абсолютная, стопроцентная им противоположность. Он, как электрическая сеть, всех заряжает своей энергией. Трудно не любить репетировать в его присутствии, и его страсть к балету передается буквально по воздуху.

Совсем недавно, во время предпремьерных репетиций «Гамлета» — к тому времени я уже очень долго практически не вставала на пальцы — Владимир Викторович пришел ко мне репетировать свой «Сентиментальный вальс». Я этот номер еще никогда не танцевала и ему не показывала. Конечно, постаралась максимально подготовиться, но все-таки было не по себе. Как-то я справлюсь — после месяца работы исключительно над современной хореографией?

Но вот репетиция началась — и желание работать появилось моментально, потому что очень захотелось передать в танце все то, о чем рассказывал Владимир Викторович. Героиня вспоминает свою любовь, воссоздает в памяти ускользающее чувство и понимает, что она все теряет и, возможно, навсегда... И вот уже ищешь какие-то нюансы, пытаешься найти взгляд, вздох, наполнить эту хореографию своими ощущениями.

Когда ставилась «Баллада», я еще не совсем отдавала себе отчет в том, как бесценна такая работа. Очень зажималась, боялась что-то сделать не так. Как оказалось, совершенно напрасно. Но ведь это был только первый мой опыт, когда номер ставят «здесь и сейчас». А Владимир Викторович — невероятно понимающий и терпеливый «партнер», как бы странно это ни звучало из моих уст. До сих пор когда, танцуя Олимпию в ноймайеровской «Даме с камелиями», слышу Первую балладу Шопена, у меня возникают подспудные ассоциации с неповторимой атмосферой тех репетиций и концертов. Творческая энергия буквально захлестывала его в танце — и на сцене действительно происходило чудо!

Дарья Хохлова