Интервью Карлоса Акосты — участника лондонских гастролей Большого балета

05.07.2007

— Начнем сразу с того, что сейчас в первую очередь должно занимать ваши мысли, — с балета «Спартак». Вам удобна эта хореография?
— Когда изучил хореографию и музыку, стало удобно. Мне кажется, это моя роль: я с ней совпадаю. Могу освоить все нюансы, и у меня есть необходимые для этой роли напор и «анималистичность» пластики. Единственное неудобство заключается в том, что слишком много нужно было выучить за небольшой промежуток времени.
— Что вы знали об этом балете до того, как приняли предложение в нем выступить?
— Я видел его в записях, благодаря чему и осознал, что мне подходит заглавная роль и что я хочу ее исполнить. Оставалось только понять, как это все организовать. Лет пять назад Борис Акимов приглашал меня станцевать Спартака, но тогда у меня не нашлось того количества времени, которое нужно посвятить этой партии. Теперь мне уже 34 года. И вопрос стоит так: либо сейчас, либо никогда. Я не подаю вида, но на самом деле мне довольно тяжело даются все эти прыжки — очень болят пальцы ног. Зато интересно!
— Так что на сей раз инициатива исходила от вас?
— Мои желания совпали с намерениями Алексея Ратманского. К тому же, в августе Большой театр приезжает в Лондон, где у него очень хорошая репутация. И у меня там тоже хорошая репутация. Вот мы и решили, что нам стоит соединиться, поскольку публике будет интересно посмотреть, что из этого выйдет. Думаю, увидеть меня в партии, которая так не похожа на наш репертуар в Королевском балете, на всех этих принцев, — героической, мужественной партии — зрителям будет очень любопытно. А что касается самого балета, это название приходит в голову одним из первых, когда заходит речь о Большом театре. Это мастерски сделанный спектакль, который вдобавок ко всему нигде в мире не исполняется. «Лебединое озеро» и «Баядерка» есть у всех, а этот балет — только у Большого.
— Раз уж вы изучали записи, у вас должно было сложиться мнение об исполнителях этого балета — заглавной партии, в частности.
— Конечно, на первом месте стоит первый исполнитель — Владимир Васильев. Когда балет ставится на тебя, когда хореограф создает роль вместе с тобой, это всегда видно. Как ты двигаешься, как смотришь, как выглядишь — все ее определяет, роль становится твоей. Васильев постепенно выстраивал роль Спартака. Каких невероятных контрастов он добивался: закованный в цепи раб и предводитель восстания — это два абсолютно противоположных состояния, и различие между ними он передает великолепно. Конечно же, я видел Ирека Мухамедова, и он тоже был по-своему очень хорош.
Я не видел Михаила Лавровского, который репетирует со мной сейчас, но я понимаю, что он, как и Васильев, был лучшим. И он, и Валерий Лагунов, репетирующий со мной вместе с Лавровским, уделяют мне очень много внимания и очень заботятся о том, чтобы мое выступление прошло как нельзя лучше.
— Вам не раз приходилось быть партнером российских балерин. В них есть что-то особенное?
— Все российские женщины совершенно особенные. Я очень счастлив, что я здесь. Балерины — замечательные. О, эти великолепные протяженные ports de bras, такие женственные... Мне нравилось танцевать с Ниной Ананиашвили: когда она смотрит на тебя, ты понимаешь, что она действительно сейчас с тобой. Когда мне было восемнадцать, я танцевал с Людмилой Семенякой — «Щелкунчик», «Видение розы». Что тут сказать: я только начинал свою карьеру, а она была мировая звезда! Это было не так-то легко для меня. Но опыт — потрясающий, и она очень мне помогла. Я горжусь, что в моей биографии есть этот эпизод.
Только что посмотрел в «Корсаре» Машу Александрову — это что-то! Ха-ра-шо (это слово произносится по-русски — ред.), просто изумительно. Я танцевал с ней па де де из «Корсара» четыре года назад — это было здорово, но ведь это только фрагмент, к сожалению. Одиннадцать минут всего...
— Так может быть, теперь надо станцевать целиком?
— Может быть. Почему бы и нет? За эти четыре года Маша очень изменилась. Очень выросла. Стала более опытной, теперь она — Балерина, может вести и действительно ведет спектакль. О нашем дуэте с прекрасной Аней Антоничевой пока не буду говорить просто из суеверия (интервью было взято за три дня до дебюта — ред.).
— Партия Спартака привлекает вас тем, что герой не похож на традиционного балетного принца. А легко ли было научиться быть тем самым принцем?
— Совсем не легко. Я ведь происхожу из очень скромной семьи. Если взять такие балеты, как «Корсар» или «Дон Кихот», я инстинктивно понимал, как «попасть» в тон. А вот чтобы усвоить манеры принца, мне действительно пришлось здорово потрудиться. Но мне всегда хотелось двигаться в разных направлениях и попробовать в танце все, причем, во все привнести что-то свое. Редко такие люди, как я, — с физической точки зрения — играют роли принцев. Я знал, что мне нужно будет очень постараться, чтобы заставить публику поверить мне, и я старался. Жертвовать ролями не приходило в голову. И мне кажется, зрители после нескольких минут моего танца уже забывали про все остальное.
Труднее всего было убедить публику, когда я танцевал Принца Рудольфа в «Майерлинге». У него была неуравновешенная психика, он был слабым человеком, а во мне нет ни слабости, ни психической неустойчивости. Когда его танцую, даже стараюсь «убрать» мускулы, надевая специальные колготки. Однако вовсе не уверен, что, несмотря на все мои ухищрения, зрители верят в то, что я нахожусь на грани самоубийства. Конечно, Спартак мне гораздо ближе, чем этот принц.
Вообще мне очень помог руководитель Хьюстонского балета Бен Стивенсон. Хьюстон — это было практически самое начало моей карьеры. А он поверил в меня и предложил танцевать всех этих принцев.
— Но у вас все-таки есть какие-то предпочтения в репертуаре?
— Чаще всего я исполняю «Дон Кихот». Мне это легко: у меня есть необходимый шарм и необходимая энергия. Вообще это мой характер. Но мне нравится и то, что не просто и не очень-то со мной ассоциируется. Например, «Аполло» Баланчина. Трудно быть этим богом, но я обожаю этот балет. Так же, как и «Блудный сын». Интересно попробовать себя в «Драгоценностях» — мне это предстоит скоро.
— Как начиналась ваша жизнь в Королевском балете? На ваш взгляд, это достаточно консервативная структура?
— Не думаю, чтобы в этом смысле наша труппа сильно отличалась от всех других... Люди вообще очень консервативны — и особенно в балете. Может быть, не всегда афишируя это, тем не менее все привержены традициям. Я же для этого мира представляю собой нечто совершенно нетрадиционное.
Все, что мне было нужно, — это чтобы мне дали шанс. Чтобы я мог показать, на что способен. И такой шанс у меня появился, когда Энтони Дауэлл, тогдашний руководитель Королевского балета, предложил мне контракт. Конечно, сначала было не просто: приходилось дожидаться своей очереди. Иногда не танцевал подолгу. Они не знали, что со мной делать. А я хотел доказать, что могу не только вертеться и прыгать, но и быть артистом, вызывать какие-то эмоции и главное — привнести что-то новое.
И постепенно ситуация начала меняться. Я станцевал «Тщетную предосторожность» — очень английскую постановку, вы знаете, ту, что сделал Аштон. И было множество прекрасных откликов в прессе. На гастролях Королевского балета в Токио я танцевал первое «Лебединое озеро». Был огромный успех, и они наконец поняли, что я могу делать все. И тем не менее в «Ромео и Джульетте» мне давали только роль Меркуцио, а в «Манон» — роль Леско. И я был вынужден сказать Энтони: «Или я танцую Ромео, или не танцую совсем». Я — премьер, я должен танцевать главные партии. В конце концов, я стал танцевать Ромео. Так что консерватизм был побежден.
— И все же где было проще строить карьеру — в Америке или в Европе?
— В Америке у меня не было никаких проблем с директором. Я сразу начал получать ведущие роли, как только приехал. А когда я приехал в Хьюстон, мне было всего двадцать лет. Проблема заключалась в том, что Хьюстон — это Хьюстон. Штат Техас. Не тот уровень. Не Нью-Йорк, не Сити балет или АБТ. Но за те пять лет, что я там работал, я приобрел необходимый опыт. Я станцевал все и был в прекрасной форме. Надо было продолжать свою карьеру уже в другом, не таком маленьком месте.
Я показался в АБТ, но они не предложили мне контракт — ведь я приехал из Хьюстона! Тогда я отправился в Лондон и там подписал контракт, а через три года уже был приглашенным премьером. И в этом качестве затем стал появляться и в АБТ, и в Парижской опере и еще много где. А теперь, наконец, и в Большом театре.
— Вы танцевали перед Фиделем Кастро, Королевой Елизаветой II и были представлены и тому, и другой. Это имеет для вас значение?
— Для меня имеет значение то, что им, очевидно, нравится балет, раз они его смотрят. Фиделю очень понравился спектакль. Он долго разговаривал со мной после представления и был очень теплым. Королева, наоборот, держалась довольно строго. Пара слов, кивок головой — и все, ты свободен.
— Как воспринимают ваши головокружительные успехи члены вашей семьи?
— Рады, конечно, но они находятся слишком далеко от меня. У меня есть очень талантливый «потомок». Мой племянник Йона Акоста, ему 17 лет, он только начинает танцевать в Кубинском национальном балете. Так что знайте: я уйду, но Акоста останется на сцене. Все мои родные живут на Кубе. И я часто приезжаю туда. Куба — этой мой дом. Мое сердце.
— Об этом поставленный вами спектакль «Токороро»?
— О, «Токороро», это было очень весело! То, что я всегда хотел поставить, — не сказка, не что-то классическое, а очень личное. Можно сказать, что импульсом к созданию этого спектакля послужили мои отношения с отцом, насильно отдавшим меня в балет. И мне пришлось уехать, жить и пробиваться в одиночку. А когда я вернулся, я ничего не узнал: уехали друзья, сменились соседи... Все в жизни имеет свою цену. Можно сказать, что спектакль и об этом. И, конечно, мне очень хотелось «воспеть» афро-кубинские танцы, ритмы и т.д. Потому что бывают на свете классические танцовщики, которые вырастают из всего этого. Получилась такая большая кубинская вечеринка. В Лондоне — этот проект заказывал театр Сэдлерс Уэллс — очень тепло его приняли. Но для начала я это все организовал и сделал на Кубе — и думал, что просто облысею, столько головной боли было с этой постановкой.
— Как складываются ваши отношения с Алисией Алонсо?
— Отношения хорошие, но не очень близкие. У меня положительный образ на родине, так что меня все воспринимают нормально. А формально отношения таковы: она — руководитель труппы, в которой я числюсь. Да, я все еще являюсь членом труппы под названием Кубинский национальный балет. И даже регулярно появляюсь у них на фестивалях.
— Как возникла идея проекта «Карлос Акоста и его друзья»?
— После успеха «Токороро» в Лондоне я стал делать собственные постановки. Мне никогда особенно не нравились традиционные гала-концерты под шапкой «Некто и его друзья» — люди станцуют свое, раскланяются и уйдут, а им на смену выходят следующие пары или солисты. Мне хотелось как-то организовать это зрелище. И я придумал нечто вроде открытой репетиции — действо, в котором исполняются обычные па де де или номера, но между ними есть связки — артисты готовятся к выходу, разогреваются, поправляют тесемки у туфель, переговариваются, отдыхают, шутят и, наконец, уходят домой. То есть я как бы давал зрителю возможность увидеть то, что происходит за сценой и вокруг нее. Дирекции Сэдлерс Уэллс моя идея очень понравилась, и такой спектакль был поставлен.
— Кто попал в число ваших друзей?
— Мои товарищи — солисты Королевского балета: Марианела Нуньес, Сара Лэмб, Мара Галеацци, Зенаида Яновски, Тьяго Суарес, Хосе Мартин и Руперт Пеннефазер. Мы очень хорошо сработались, спектакль вышел веселым и стройным. Очень помогло, конечно, то, что у нас был живой оркестр, который не только играл музыку наших па де де, но также исполнял различные музыкальные номера для наших «интермедий». В апреле будущего года эта программа пойдет на сцене лондонского Колизея. А в октябре этого года я буду делать новое шоу для театра Сэдлерс Уэллс.
— Вы хотите стать хореографом после того, как уйдете со сцены?
— Не уверен, что достаточно талантлив для этого.
— Тогда, может быть, писателем?
— О, знаете, что я написал свою автобиографию! Да, это было интересно. Она выйдет уже в октябре.
— Как называется?
— «Нет пути домой».
— Это трагично?
— Я бы сказал, немножко печально. Это все на ту же тему: нет пути домой, потому что нет того дома, который я когда-то оставил. И нет того меня, который когда-то ушел из того дома. Моя жизнь, мои дела, мысли, вещи — где они теперь? За границей, а не на родине. Вместе с тем, хотя я хорошо адаптировался в Лондоне, я никак не могу назвать себя британцем. Так что дома у меня нет и там.
Думаю, книжка будет хорошо читаться. В ней есть грустные страницы, но много и смешного. А самое интересное — это мои отношения с отцом. В первой части он кажется очень жестоким. Даже бьет меня. Но, в конце концов, вы понимаете, что он герой. Его становится жалко. И вы понимаете, почему он был таким. Мне кажется, книга в какой-то степени перекликается с очень любимым мною фильмом «Новый кинотеатр «Парадиз». Я провел так много времени, воплощая в жизнь мечты моего отца об успехе. Но все, что я хотел когда-либо, — это иметь дом. А когда я наконец стал знаменитым и вернулся домой, я уже потерял все. Я потерял свой мир. И тогда пришлось испытать сокрушительное чувство потери — полное опустошение. Но я добился того, что хотел: я стал знаменитым. И мы сидели с моим отцом, и я сказал ему: «Я сделал все, что мог. Люди знают меня. Я фотографируюсь с принцессами. Так давай выпьем за славу твоего сына. За славу сына, которого ты никогда не видел. Как минимум за это».
 А что он вам ответил?
— Что это судьба великого человека. И мое искусство — это и есть мой дом. А я сказал, что домов у меня, может быть, будет много. Но сам по себе дом — это еще не очаг. Очаг был здесь, и я его потерял. «Отец, ты дал мне жизнь, но у меня такое ощущение, что я тебя уже совсем не знаю». И вот финал: я поставил в Гаване «Токороро», и мне наконец удалось привести на свой спектакль мою семью. Я раздавал автографы — ко мне выстроилась целая очередь. И видел, как вдалеке прошел отец. И все стало на свои места: и этот успех, и автографы, и вся моя жизнь — все стало возможным благодаря моему отцу. Вот почему это такая замечательная история.
— А разве ваш отец до того не приезжал к вам смотреть ваши выступления?
— Нет, это все очень сложно. Это и есть то, о чем я так жалею: я сделал блестящую карьеру, но мой отец не является ее частью.
— Как вы думаете, почему кубинцы проявляют такие способности к балету? И в чем особенности кубинской школы?
— Думаю, это обусловлено совокупностью нескольких факторов. Наша школа, на самом деле, находится под очень большим влиянием русской школы. А вагановская школа, как всем хорошо известно, очень сильная. И государственная система — родственная той, что была в Советском Союзе, — дает возможность любому талантливому человеку учиться бесплатно. И никогда не знаешь, куда тебя талант приведет. Многие мои друзья, из деревни, смогли стать ведущими танцовщиками различных компаний, не заплатив за это ни копейки.
Мне кажется, на Кубе у людей есть истинная страсть к тому, что они делают. Учителя передают эту страсть. И хорошо преподают сам предмет. А хорошая, правильная подготовка — очень важная составляющая будущего успеха. С другой стороны, у нас богатая танцевальная культура. Ритм у нас в крови, у нас хорошее ухо — мы вообще хороши в танце. Потому нам удается и научиться классике, и что-то свое, особенное привнести в ее исполнение. Страсть, дух музыки, песню саму. И это очень заразительно. Танец наш, как сама Куба, пропитан солнцем. Но техника, повторяю, при этом продолжает оставаться очень важным фактором, особенно в мужском танце. Это действительно наш национальный феномен! Процесс идет непрерывный: каждый год кто-то появляется — какие ноги, какой прыжок, каким партнером человек является! Так что, думаю, Куба и впредь будет поставлять первоклассных танцовщиков. И может быть, кто-нибудь из них доберется и до Большого театра.

Интервьюировала Наталья Шадрина