Поезда и гром

10.03.2009

На два более или менее равных периода можно разделить жизнь Антона Брукнера: до написания первой симфонии и после. Решающую роль в судьбе Брукнера сыграло знакомство с операми Вагнера «Тангейзер» и «Тристан и Изольда», состоявшееся в начале 60-х гг. XIX века. Именно благодаря музыке Вагнера в творчестве Брукнера произошел перелом, который навсегда изменил его, а миру подарил еще одного великого композитора. В 1863 г. Брукнер сочинил свою первую симфонию, которую, впрочем, сегодня мы знаем как одну из двух первых симфоний Брукнера. (Композитор отличался перфекционизмом, считал эти два своих сочинения неудачными и потому не пожелал дать им порядковые номера). Но как бы там ни было, жанр симфонии занял в его творчестве главенствующую позицию.

Неужели Брукнер действительно хотел посвятить свою последнюю симфонию Господу Богу? — спросили как-то, уже после смерти Брукнера, у Густава Малера, большого поклонника симфоний своего старшего современника. И тот ответил: «Очень возможно. Во всяком случае, он сочинял с глубокой верой и вполне серьезно — при его простодушии только так и могло быть». Вероятно, о «простодушии» речь зашла неслучайно. Если с точки зрения ремесла Брукнер выглядит искренним последователем Вагнера, то по духу является скорее наследником Бетховена или Шуберта. По словам самого Вагнера, он знал «только одного, кто приближается к Бетховену, — это Антон Брукнер».

Однако формально Брукнер все-таки считался «вагнерианцем». (В Германии в то время были две музыкальные «партии»: одна объединяла сторонников Вагнера, другая — сторонников Брамса.) Вследствие этого разделения авторитетнейший венский критик Эдуард Ганслик, принадлежавший к «брамсовскому» крылу, почти автоматически стал главным противником музыки Брукнера. При личной встрече, правда, Ганслик сказал Брукнеру ряд комплиментов и даже подарил свой портрет с автографом, тем не менее счел нужным предупредить: «Если я захочу кого-нибудь уничтожить, он будет уничтожен». Обещание сдержать пытался, но, как показывает история, безуспешно. И Брамс, и Брукнер, и Вагнер — все они признаны великими немецкими композиторами. Хотя сам Брамс как-то назвал симфонии Брукнера «гигантскими змеями» (справедливости ради заметим, что сравнение довольно остроумное). Но и Брукнер себя в обиду не давал и тоже высказался однажды в том смысле, что любой вальс Иоганна Штрауса лучше любой симфонии Иоганнеса Брамса (вот к Штраусу и тот, и другой относились хорошо).

«Когда собираешься сообщить нечто важное, следует остановиться и перевести дух», — говорил Брукнер. Именно это можно ощутить, слушая почти все его симфонии: музыка «останавливается», дыхание задерживается, возникает напряженная пауза, за которой следует внезапный и мощный обвал. «В тихие ночи он просыпался от грохота поездов и раскатов грома — поезда и гром были записаны на пластинках Брукнера... Эта адская гроза бушевала на рассвете...» — а это уже Маркес, «Осень патриарха».

Примерно через тридцать лет после кончины Брукнера вокруг его симфоний развернулась дискуссия, не прекращающаяся и поныне. Перед опубликованием композитор обычно показывал все свои партитуры друзьям и ученикам (среди которых был, например, дирижер Артур Никиш). Советчики в основном предлагали сократить объем произведений, а также точнее следовать вагнеровской технике инструментовки. Брукнер, не отличавшийся особенной уверенностью в себе, как правило, следовал таким советам. И его автографы, большей частью хранящиеся в венской Национальной библиотеке, демонстрируют, насколько подчас расходятся оригинальные версии партитур с теми, которые были затем опубликованы. При этом до сих пор не решено окончательно, какой текст предпочтительнее выбирать для исполнения — прижизненные издания или рукописи.

Маэстро Рождественский для своего выступления с оркестром Большого театра выбрал первую, авторскую редакцию Восьмой (предпоследней) симфонии Антона Брукнера.

Борис Лифановский